Логика Истории То, что кажется наиболее невероятным, то и свершится - такая логика Истории.
Ну да, чертили в Африке границы как попало (вернее, по древнему индоевропейскому методу - до того места, пока загнання лошадь / корова не здохла, а в случае колонизаторов - до того места, куда дохотил колонизационный отряд) - линии по линейке, абсолютно игнорируя ландшафт и живую этнополитическую ткань.
Но все же с1960-х гг. Африка разделена по нацквартирам, в большей части оказались коммунальными. Постколониальные элиты, едва получив независимость, совершили акт коллективного транса — зафиксировали эти безумные границы как священные и неприкосновенные (принцип uti possidetis ОАЕ), понимая, что попытка пересмотреть хотя бы одну линию обрушит весь континент в бесконечную войну. Результат: фасад - европейский (модерновые государства), суть - племенная и клановая, запертая в чужих стенах. Отсюда постоянные драки в «общей кухне».
Реальность регионалистского успеха в России
В России же ситуация перевернута с ног на голову. То, что внешнему наблюдателю (особенно западному) кажется «этносепаратизмом», на поверку оказывается лишь удобным политическим камуфляжем. Реальный мотор тамошней истории - это территориально-номенклатурный феодализм, который вызревал десятилетиями.
В России давно все "устаканилось" в границах областей и краев и свои элиты еще с 60-х гг. полной мере хозяйствуют. Хрущев даже хотел этот процесс возглавить, сломав жесткую вертикаль всесильных московских министерств («ведомственность») и передать управление на места. Но это было не столько дарованием свободы, сколько попыткой центра подчинить экономику через новые укрупненные экономические районы под присмотром лояльной Центру партии. Региональные элиты (союз местных первых секретарей обкомов и директоров промышленных гигантов) быстро поняли, что в этих новых границах они теряют прямые выходы на ресурсы или, наоборот, вынуждены делиться с соседями. Возник так называемый «местнический патриотизм». В итоге «директорат» и партноменклатура на местах тихой сапой саботировали реформу. Они хотели быть полновластными хозяевами в своих очерченных, привычных границах областей и краев. Брежнев, придя к власти, просто зафиксировал их победу, вернув министерства, но де-факто оставив региональным баронам их «кормления».
«Устаканившиеся» с 1960-х годов границы областей и краев — это и есть настоящие, созревшие политические реальности, и будущий транзит или распад этой системы пойдет не по искусственным этно-национальным лекалам, а именно по линиям административно-хозяйственных вотчин. Там, где политологи ищут «пробуждение угнетенных народов», реальный тектонический сдвиг совершат условные «союзы губернаторов и крупного промышленного капитала». Уральский, Сибирский или Дальневосточный «цеха» имеют куда более мощный экономический и ментальный фундамент (заложенный еще советским Госпланом и обкомами), чем абстрактные проекты конструирования новых наций. Когда «верхний мир» этой системы окончательно закостенеет и оторвется от реальности, хаотичный «нижний мир» региональных интересов просто проступит сквозь него, как настоящие контуры материка сквозь тающий лед. И это «невероятное» региональное обособление станет очевидным фактом.