Олег Гуцуляк: Виживання у добу плинних ідеологій та спільнот / Oleg Gutsulyak, Ph. D.: Survival in the Age of Liquid Ideologies and Communities

Думаю, що ідеології та політична організація на час появи ШІ вже втратили свою специфіку. Теорія психології організацій та ротації їх членів говорить, що організації проходять декілька кіл заміщення майже всіх повних членів. доки не викристалізується, проте зараз і це не працює, бо кожен може самоідентифікуватися і створити колаж із привабливих для себе ідей. але через певний час розчаруватися. та знову почати формувати черговий "калейдоскоп".

1. «Бриколаж» та калейдоскопічна ідентичність

Цей «колаж із привабливих ідей» у соціології та культурології називають ідеологічним бриколажем або DIY-ідеологією (Do-It-Yourself).

Раніше: Ідеологія була «пакетною пропозицією» від системи або ортодоксальної організації (наприклад, суворий партийний квиток, де ти приймаєш усе - від економіки до етики).

Сьогодні: Інформаційне середовище дозволяє людині зібрати власний плейлист переконань: екологічна свідомість + ринковий капіталізм + східний містицизм + цифровий анархізм.

Але в цьому калейдоскопі закладено пастку: колаж не має глибинного коріння. Коли стихійно зібрана конструкція стикається з першою ж кризою реальності, елементи перестають триматися разом. Настає розчарування, калейдоскоп струшується - і людина починає складати новий візерунок.

2. Криза «життєвого циклу» організацій

Класична теорія психології організацій та ротації членів каже, що організація проходить через:

Ідейну фазу (засновники з палаючими очима);

Інституціоналізацію (заміна людей, поява бюрократії, бюрократичне самозбереження);

Викристалізацію (координація через стійку культуру та процедури).

Проблема в тому, що сьогодні фаза викристалізації майже не настає. Швидкість зміни кадрів і плинність орієнтирів настільки висока, що інституційна пам'ять просто не встигає сформуватися. Організація «вигоряє» або розчиняється ще до того, як зможе створити монолітний хребет.

3. Де тут ШІ?

Поява штучного інтелекту відбувається в момент, коли людські ідеологічні структури вже перетворилися на «хмари» та «мультиверси».

Олег Гуцуляк: Чудовище, Роза и Осциллятор: Метамодернистская деконструкция «Красавицы и Чудовища» в сериале «Страйк»

На фото: Корморан Страйк (Том Бёрк) и Робин Эллакотт (Холлидей Грейнджер). Источник: Cormoran Strike Wiki - Fandom

 Когда Джоан Роулинг под псевдонимом Роберт Гэлбрейт обратилась к классическому детективу, консервативная критика увидела в этом лишь возвращение к традициям «золотого века» британского романа. 

Однако экранизация BBC — сериал «Страйк» (C.B. Strike) — обнаруживает гораздо более глубокую тектоническую структуру. Это не просто неонуар или процедурал. Это масштабное, тонко сконструированное метамодернистское переосмысление архетипического сюжета о «Красавице и Чудовище».Там, где постмодернизм уничтожил бы сказку иронией и цинизмом, а классический романтизм скатился бы в сентиментальность, «Страйк» выбирает метамодернистское колебание (осцилляцию) между искренностью и иронией, между суровой лондонской реальностью и мифологической глубиной.

***

1. Архитектоника Чудовища: Физическое и ментальное увечье

Корморан Страйк — безупречное «Чудовище» XXI века, очищенное от диснеевского глянца, но сохранившее всю силу юнгианского архетипа Теневого маскулинного начала.

1.1. Физическая деформация: Корморан огромен, волосат, неуклюж, его лицо хранит следы боксерского прошлого. Утрата половины ноги в Афганистане — это не просто детективная деталь, а метафора «раненного короля» или подбитого зверя. Кадры, где Страйк со стоном снимает протез, обнажая культю, возвращают нас к болезненной телесности чудовища, запертого в своем замке.

1.2. «Замок» на Дания-стрит: его детективное агентство — это захламленная, темная берлога над пабом, заполненная окурками, пустыми банками и нестираной одеждой. Страйк сознательно изолирует себя от «высшего света» (мира его биологического отца, рок-звезды Джонни Рокби). Он выбирает маргинальное существование, питаясь фастфудом и живя в хаосе.

1.3. Психологический панцирь: как и мифическое Чудовище, Страйк травмирован прошлым — предательством Шарлотты (токсичной «лже-красавицы»), смертью матери-хиппи и ужасами войны. Его грубость, цинизм и эмоциональная закрытость — это защитные шипы зверя, который боится, что его ранят снова.

Олег Гуцуляк: Годо в ожидании Энарха (мир Постмодерна находится в состоянии не "войны идеологий", а "войны смыслов») / Godot in anticipation of Enarch (the world of Postmodernism is in a state not of a "war of ideologies", but of a "war of meanings")

Мир Постмодерна находится в состоянии не "войны идеологий", а "войны смыслов», где любое действие одной культуры воспринимается как вызов другой. 

Мы перешли от противостояния «измов» (капитализм против социализма), где спорили о методах распределения благ, к противостоянию «бытия», где само существование Другого и его повседневные практики считываются как экзистенциальная угроза.

Особенно "война смыслов" заостряется, когда система часто лишена сознания вообще. Она лишь имитирует смыслы, в то время как истинная трагедия разворачивается в пространстве между «священным» и «утилитарным».

Это ключевой вопрос современности, который выводит нас на уровень метафизического столкновения.  

Например, когда одна культура видит в животном «иероглиф божественного», а другая — «белковую единицу», возникает разрыв, который невозможно заполнить простым экономическим расчетом. Когда одна сторона видит «санитарную меру», а другая — «метафизическое преступление», исчезает сама возможность единой реальности.

***

Механика столкновения: Сакральное vs Технологическое

Когда в одной культуре происходит утилизация скота (даже по санитарным причинам), для «технологического» сознания - это гигиеническая процедура. Для «сакрального» сознания - это жертвоприношение или осквернение.

Проблема интерпретации: В Постмодерне нет единого арбитра истины. Смысл события рождается не в момент действия, а в момент его потребления наблюдателем.

Символическая месть: Даже если субъекты действия (чиновники или ветеринары) не думают об Индии, само информационное поле связывает эти точки. В мире, где «всё связано со всем», любой костер из биоотходов в Сибири может быть воспринят как метафизический вызов Гангу.

Столкновения разных табу

Пропалестинская активистка Нердин Кисвани написала в соцсети Х (Твиттер): «Наконец-то Нью-Йорк приходит к исламу. Собаки, безусловно, имеют место в обществе, но только не в качестве домашних животных. Как мы всегда говорили, они нечисты», то  в ответ на это конгрессмен-республиканец Рэнди Файн, американец еврейского происхождения, заявил: «Если они заставляют нас выбирать, то выбор между собаками и мусульманами для меня не будет трудным». Губернатор Калифорнии от Демпартии Гевин Ньюсом уже назвал Файна отбросом общества и расистом, а тот в ответ назвал Ньюсома дебилом.

Также одна лево-либеральная комментатор жалуется, что британская глубинка якобы расистская и мусульмане избегают поездок туда, потому что там слишком много людей выгуливают собак, которые в исламе считаются харам: «Одна из главных проблем в сельской местности (в Британии), это собаки. Мусульмане не любят собак», - заявила она.

Здесь сталкиваются не просто политические программы, а глубокие пласты архаики, религии и современной этики, превращаясь в неразрешимый узел.

Заявление активистки о «нечистоте» собак — это голос древнего сакрального мира, где пространство строго делилось на чистое и оскверненное. Для западного же (секулярного) сознания собака — это «член семьи», символ безусловной любви и верности.

Конфликт смыслов: То, что для одной культуры является гигиеническим и религиозным предписанием, для другой выглядит как атака на базовые эмоциональные привязанности.

Ответ конгрессмена Файна — это уже стадия открытой войны смыслов. Когда выбор ставится между биологическим видом (собакой) и религиозно-этнической группой (мусульманами), происходит «схлопывание» гуманистического кода. 

Если в старом мире существовала иерархия, где «человек» (любой) стоял выше «животного»,  то Постмодерн разрушает эту иерархию. Теперь ценность субъекта определяется его лояльностью твоему смысловому полю. Если ты «чужой», то ты «ниже» даже домашнего питомца.

Реакция Гэвина Ньюсома и ответ Файна — это финал дискурса. Соцсеть X (Twitter), где этот мимолетный обмен репликами мгновенно превращается в глобальный пожар, вовлекает миллионы людей в бессмысленную ярость. Когда политики такого уровня переходят на прямые оскорбления, это означает, что рациональный язык мертв. Слова больше не служат для убеждения или поиска компромисса. Слова стали «маркерами территории»: "Ты либо в моей стае, либо ты «отброс»". Это и есть состояние «саванны / дикого поля», где нет судей, а есть только хищники и жертвы.

Этот случай подтверждает  тезис: старый мир распадается. Старый гуманизм, который пытался примирить всех, больше не работает. Теперь каждый «сидит на своем дереве» и кидается камнями в тех, кто внизу.

Проект доктрины: «Протокол Исхода» / Draft Doctrine: "The Exodus Protocol"

 Проект доктрины: «Протокол Исхода» (The Exodus Protocol)

1. Онтология: «Два Океана»

Мир не делится на материальное и духовное. Он делится на:

Слой Сигнала (Верхний мир): Диктатура алгоритмов, предсказуемость, «цифровой рай» потребления, где субъектность заменена профилем. Это мир «застывшего прошлого», упакованного в бесконечный рефреш ленты.

Слой Шума (Нижний мир): Пространство необработанных данных, даркнет, маргинальные сообщества и «дикая» природа. Здесь опасно, но здесь живет энергия и непредсказуемость.

2. Сакральная жертва: «Отказ от Отражения»

В древности жертвовали кровь, в цифровую эпоху жертвуют Данными.

Акт Жертвы: Сознательное разрушение своего «цифрового двойника». Это социальное самоубийство в рамках Системы ради рождения «Амфибии».

Смысл: Чтобы стать субъектом, нужно перестать быть объектом наблюдения. «Камень преткновения» здесь — это потеря комфорта и легальности в обмен на подлинность присутствия.

3. Антропология: Становление Амфибией

Учение гласит, что человек — это не «пользователь», а «интерфейс между мирами».

Практика «Тишины»: Умение находиться внутри Системы, не резонируя с её частотами (аналог суфийского «одиночества в толпе»).

Практика «Терма» (Сокрытых сокровищ): Поиск смыслов в «мусоре» и шуме Постмодерна. Амфибия находит сакральное там, где люмпен видит развалины, а Система — отходы.

Жизненный цикл доктрины (Спираль)

Зарождение: Группы интеллектуалов-маргиналов создают закрытые зашифрованные протоколы общения, напоминающие монастырские уставы или суфийские тарикаты.

Кульминация: Появление «новых мучеников» — тех, кто полностью стер себя из баз данных, став «призраками» (сакральная заместительная жертва за право остальных на тайну).

Институционализация (Захват): Система создает «зоны контролируемого хаоса» или продает «пакеты анонимности», превращая бунт в премиальный сервис. Колесо совершает оборот.

Это учение не ищет победы над Системой. Его цель — «Величайшее приключение духа» в момент перехода. Оно превращает современное «болото» маргинальности в алхимическую лабораторию, где из грязи постиндустриализма растет Лотос новой субъектности.

Олег Гуцуляк: Изначально ложный посыл Дугина

Быть апологетом такой «революции третьего пути» претендует идеолог российского неоевразийства и старообрядец Александр Дугин. «...Уже в 2001 году в программе ОПОД «Евразия» упоминались политические и экономические  аспекты  проектируемой  империи. В  программе  выдвигалось  положение о «евразийском центризме» — сбивающей с толку концепции, в которой «социальная справедливость и социальная экономика» смешиваются с «ценностным консерватизмом  и  культурным  традиционализмом» «консервативной  революции». В сущности, данная концепция является комбинацией левой экономики и правой политики.